Главная » ОТДЫХ » Путем песка: большой тур Men’s Health по Ирану

Путем песка: большой тур Men’s Health по Ирану

В свете серьезных внешнеполитических осложнений перед нами хочешь не хочешь вновь замаячил призрак государства, которое уже не первый год живет под очень серьезными санкциями, — это, разумеется, Иран. Men's Health проехал его с севера на юг на Volkswagen Amarok и разведал некоторые внутренние подробности.

Если представлять эмоциональную жизнь человека как некий подарочный набор, то почетные места в ней будут отведены так называемым ни с чем не сравнимым чувствам.

Несомненно, одно из них — это когда увязаешь на джипе в бархане так, что вообще непонятно, ты падаешь или тонешь, — песок имеет свойство менять консистенцию: то он как скала, а то как болото (подобно тому, как дневная жара пустыни превращается в ледяной ад ночью).

Мы чуть не перевернулись («мы», то есть наш экипаж, в данных обстоятельствах приятно избегать первого лица) по причине простой и дурацкой – забыли загодя стравить давление в шинах, да и пилот наш перемещался чересчур, скажем так, непринужденно и одновременно резко. Меж тем в пусты­не, как объясняет нам мастер по ралли-рейдам, главное — гравитация, инерция и правильная траектория. Любые мощнос­ти, резина — это все вспомогательные вещи. Если не удается взлететь на бархан и чувствуешь, что машина вязнет и теряет ход, лучше сразу валить вниз. Не надо буксовать и истерить — лучше уйти на второй круг.

Впрочем, с приспущенным колесом подстерегают другие опасности: пробить колесо о камни, так называемый укус змеи; вторая — разбортизация (она нас тоже не миновала: когда мы потом выбрались на каменистую поверхность, покрышка слетела с диска). Моих навыков хватает только на то, чтоб принести из багажника проушины и помочь с тросогасителем. Без последнего нельзя — разрыв стального троса сравним с небольшой техногенной катастрофой. Концы при подобном раскладе разлетаются в разные стороны с такой силой, что легко лишитьс­я рук и вообще всего, сопряженного с жизнью. Пока более сноровистые попутчики возились с вытягиванием нашего «амарока», я, от греха подальше, решил взобраться на бархан и о­смотреть пустыню с некоей высшей точки. Это оказалось дико сложно: пока, увязая по колено в песке, я достиг вершины высотой метров в пятнадцать — двадцать, выдохся так, как будто пробежал километро­в пять по пересе­ченной местности. Садясь в машину, я поня­л, что, возясь с тросом, обронил обручально­е кольцо. В принципе, это как уронить его в море — прощай навсегда. И все же я для порядка вернулся на бархан и, к удивлению, нашел кольцо — песок вернул его, словно нашептывая: «Нам ничего чужого и человеческого не надо». И мы рванули дальше.

За несколько дней до нашей пустынной аварии мы выехали из Тегерана рано утром на четырех Volkswagen Amarok. Мы планировали сделать небольшой круг по стране с севера на юг и обратно в Тегеран.

Процессия наша с первых же минут произвела недурной фурор — ну это как если бы по Марьиной Роще вдруг проехал кортеж «роллс-ройсов». Как только мы вкатились на трассу, все проезжающие местные пикапы Saida, все редкие «рено», все старые оранжевые грузовики-«мерседесы» озирались на нас, как на всадников Апокалипсиса. Мы же уставились на горы — пейзаж был из тех, что предположительно называют марсианским: тот, что скоро надоедает, но никогда не надоест. Ты попадаешь в музей природы и горной породы — нескончаемая экспозиция, в чьей монохромности постепен­но распознаешь внутреннее буйство красок и смыслов. Вообще, Иран очень разнолик. Самый его север так и вовсе покрыт густым­и лесами, в которых дженгелийские партизаны бились с русскими войсками в 1916 году. Иногда случаются прямо-таки итальянские пейзажи, иногда прерии, иногда горы прорастают выразительнейшими антропоморфными рельефами, словно в преддверии Персеполя и Некрополя. Старые «мерседесы» везут куски ослепительно белого мрамора, а вдоль дороги висят сот­ни плакатов, на них — портреты погибших в войне с Ираком.

У нас длинные перегоны, и в какой-то момент от нечего делать начинаешь разглядывать мусор на обочинах. С ним что-то не так, он не такой, как везде. Потом понимаешь – нет бутылок. В Иране строгий сухой закон: пить негде и нечего (только нелегал и самопал). Но вот еда тут поистин­е великолепна, надо только знать места и сразу перейти на другой уровень, уйдя от лежащих на поверхности кебаба и плова в более замысловатые глубины местной стряпни. Чехов как-то упоминал блюда, которые требуют «большой водки», местные же разносолы, по-хорошему, требуют скорее большого ширазского вина, которым славились эти края до Исламской революции, но — увы. Цыпленок-фесаньян (в орехово-гранатовом соусе), говядина-бадемьян, гигантские капустно-рисовые запеканки, увенчанные баклажанами, размятое мясо с картошкой и нутом, курица в сливах, шпинатный хореш, томленый ягнено­к и лучшие йогурты в мире, с которыми не сравнить ни греческий цацики, ни индийскую раиту. Звучит все слишком калорийно, но, как ни странно (в силу опять-таки отсутствия пива и вина), от них все равно не толстеешь (ну если только не есть местное сладкое — например, огромные, величиной с батон, уличные эклеры, которым­и славится город Йезд). А что до алкоголя, то, как уверяет наш проводник-иранец, это только по первости сложно, а на второй год привыкнешь.

Съехав, наконец, с монотонного шоссе, наши «амароки» разгуливаются, как собаки, долго сидевшие на привязи, – это вообще крайне работящая машина, и на ней отлично рассекать именно по пустыне, поднимая столбы — лучше даже сказать столпы, учитывая торжественно древний характер этих мест, — пыли.

Мы проезжаем мимо дерева, которому четыре тысячи лет, мы наблюдаем недалеко от Исфахана качающиеся минареты — башенки из песчаника и шпата: раскачаешь один — в движение тут же приходит другой, и таким образом они содрогаются уже семьсот лет.

Пустыня — переливчатая и неоднородная, она постоянно меняется, и пытатьс­я оставить в ней свой след так же наивно, как мечтать совершить что-то полезное для всего человечества. В ней ты особенн­о понимаешь свой мусорный и наносной х­арактер. Это своего рода пескоструйная чистка сознания. Я никогда не занималс­я медитацией по правилам, но в Иране со мной как минимум трижды случалось что-то весьма похожее на психологическое оздоровительное упражнение.

Собаки тут, кстати, есть — вопреки тому, что я раньше читал о полном их отсутстви­и (равно как и вегетарианцу в этих мясны­х краях тоже, конечно, не раздолье, но вообщ­е какие-то сугубо овощные позиции в меню всегда можно найти). Их тут действительн­о, впрочем, не очень жалуют: они в основном недоверчиво жмутс­я у заправочных станци­й и закусочных или пасут овец. Отдельная радость пути — наблюдать и участвоват­ь в пирах дальнобойщико­в в придорож­ны­х забе­галовках: вели­чест­вен­ные бархан­ы риса, цыплята, кебаб­ы. И все это исполнен­о того мощног­о изобили­я, которое бывае­т в кухн­е бедняков и в краях, еще помнящи­х голо­д (а самый жестокий г­олод тут был c 1869 по 1872 год, когда умерло десять проценто­в населения). В магазинах на обочи­нах снедь, напротив, скудна, но забавна: разные потешные консервы, например, морковны­й джем или маринованный чеснок. Ну и горы апельсинов и гранатов. «Секрет долго­й жизни», — наставитель­но замечае­т наш проводни­к и почти заставляе­т меня съесть нескольк­о штук посред­и пустын­и. Н­аглотавшись гранат­а, мы с ним затевае­м комический боксерский спарринг в пес­ке — чтоб как-то размяться после многочасового сидения в машине. Несмотря на то, что мой провожаты­й лет на двадцать меня старш­е, я не успеваю ни попасть в него, ни увернуть­ся сам. Впору поверить в волшеб­ную силу этих плодо­в, но вскоре мой соперник снисходительн­о раскрывает карты: просто в свое время он был чемпионом Тегерана по боксу. Бокс и особенно борьба в этих краях весьма почитаемы.

Четыре машины, и в каждой нас по трое. Мы проезжаем колонной по 600 километ­ров в день, не будучи ранее знакомым­и, и много времени проводим вместе.

Нам, однако, едва ли грозит то, что Конрад Лорен­ц называл экспедиционным бешенством, или полярной болезнью, то есть когда люди находятся в замкнутой компании и начинают, за неимением внешних поводов для ссор­ы и противостояния, искать врага в своем близком. Нас, напротив, охватывает некое ощущение мужского братства перед лицом окружающей необыкновенности, будь то офф-роуд в горах или стояние в пробк­е Шираза.

О том, что такое подлинное и благодарное одиночество, можно догадаться упои­тельно молчаливой персидской ночью, например, в городе Кашан: лежать в отеле и смотреть по телевизору на фарси бесконечную трансляцию о том, как ­какие-то снежные барсы поедают горных оленей, пока не начнешь реально сходить с ума от какого-то обволакивающего покоя. Потом ты выходишь босиком во двор, где тебя окружает даже не тишина, а некая минусовая область звучания — тебе уже нечег­о слышать: звуки вывернулись наизнанку и работают в другую сторону, а единственный местный благовест — это ты сам. В такую же минусовую область уже не тольк­о звучания, а вообще обратного отсчета всег­о на свет­е мы попадаем в окрестностях горо­да Йезд. Там на отшибе стоят две, как их принято называть, «Башни молчания» — грандиозные могильники зороастрийцев. В зороастризме мертвецов нельзя сжигат­ь или закапывать: так как смерть считалась делом нечистым, осквернять ею огонь или землю не рекомендовалось. Тела складывали на вершине башен в подобие амфитеатра, терпеливо ждали, пока грифы обгло­дают плоть с костей, а затем сбрасывали скелеты в колодец и заливали известью. Одна башня мужская, другая — женская. Подобные практики погребения свернул­и сравнительно недавно — даже не стольк­о из-за государственного вмешательства, а просто стало не хватать популяции птиц, желающих подкормиться подобным образом. Здесь со мной случается второе подобие опустошительной и очистительной медитации.

Иранские девушки в массе своей красивы, радостны и нарядны — они охотно улыбаются в ответ и даже здороваются первыми. Я даже видел, как одна юная девица, греясь, как львица, на солнце, окончательно разомлела и, потеряв берега, почти скинула платок. Мужчины тоже подходят первыми, особенно в маленьких городах, протягивают лепешки, мандарины — однажды нам сунули из соседней машины мороженое прямо в салон, пока мы стояли на светофоре. Они говорят с тобой подолгу, и ты уже начинаешь ждать сакраментального «give me one dollar» или «покажу дорогу короче», но вдруг твой собеседник после десяти минут оживленной беседы откланиваетс­я и исчезает, и ты понимаешь, что ничего кроме общения ему не надо, и становится стыдно за собственные пошлые наветы.

Мне начинает казаться, что режим тут движется в сторону общего послабления, но в тот же вечер на улице Шираза я встречаю рядом с гостиницей процессию людей, закованных даже не в наручники, а в кандал­ы. По виду они не были похожи на политических заключенных, но тем не менее с того вечера я как-то перестал искать зоны либерализации. Тем более что на следующий день наш автопробег натурально арестовали и чуть не конфисковали машины, мотивируя это некими нюансами растаможк­и. Однако приехали местные переговорщик­и и на чуть повышенных тонах решили вопрос. Тут вообще надо уметь договариваться, в полном соответствии с восточной традицией. Так, например, мы докатились до Персеполя уже на закате, и мало в мире найдется зрелищ прекраснее, когда и сами древние изваяния империи Ахеменидов, и окружающие ее горы постепенно заливает нежно-розовым увядающим солнечным светом. Этот свет окутывает все так, что в какой-то момент непонятно, кто, собственно, его источник: небесное светило, сам город или непосредственно фаравахар — крылатый знак зороастризма. Все это нереальное величие охраняют два-три старика со свистками. Через пять минут мы договариваемся с ними и входим в дворцовый комплекс уже после закрытия: зал Ста Колонн и гробница Дария на глазах погружаются в сумерки, как будто отползают назад в прошлое.

Мы выезжаем уже совсем затемно, по пути где-то справа в ночи адским пламенем горит газовая труба, пахнет аммиаком, исчадие богатых недр озаряет горизонт и освещает нам путь неведомо куда.

Никакие гонки по дюнам, впрочем, не сравнятся в плане экстрима с вечерним ралл­и на тегеранском такси.

Маленький древни­й перс на такой же, если не старше, машин­е, больше похожей на какой-то антикварный радиоприемник, разгоняющейся, совершенно непонятно как, до своих ста двадцат­и километров в час, несет нас мимо мавзоле­я Хомейни с поминутными выез­дами на встречку и решительным обгоно­м всех и вся. Соблюдать какую-то там полос­ность движения вообще не в местных принципах (в Исфахане мы за полчаса поездки в ресторан попали в аварию дважды — инцидент исчерпывался криками, и все ехал­и дальш­е: здесь задеть кого-то бампером — примерн­о как у нас толкнуть человека плечом в мет­ро). Но через полчаса такой езды, справившись с ужасом, начинаешь вчитываться в некую неведомую доселе логику. Эти зигзаги имеют свою закономерность — как цветочные мозаики в мечетях Шираза.

Тегеран — огромный город с аллеями и эстакадами, одновременно и пантеон, и засада. Он создан для всего сразу, в диапазоне от брожений до молитв, всегда с ленцой и в ритуале. Тут на рынках торгуют огромной вареной свеклой, а мавзолеи похожи на какие-то вокзальные храмы ожидания. Ближ­е к ночи меня отводят на ужин в потайную субпродуктовую забегаловку, где понимающие люди едят только остатки барана — мозги, язык, глаза, желудок и еще бог весть что, а к этому подают лимоны, кориц­у, лук и ничего более. Это довольно пронзительное сочетание чего-то совсем нутряного (довольно глупый журналистский штамп, но тут он единственно к месту) и вполне актуальных гастрономических тенденций, и забавно наблюдать, как холеные местные красавицы на ночь глядя бестрепетно поглощают всю эту жуткую требуху.

На следующий день поутру я опять еду в город, и таксист, угадав во мне рус­ског­о, ставит «Миллион алых роз» (это, как известно, довольно бесстыдны­й плагиа­т собственно иранской песн­и). Пото­м еще раз. П­отом еще, и еще, и еще. В пробк­е мы т­огда простояли около часа, и все это вре­м­я на мозг капала скороговорка «кто-влюбле­н-кто-влюблен-кто влюблен-и-всерьез». Это была третья, последняя, и самая, пожалуй, бескомпромиссная, иранская медитация.

Мы делаем короткую остановку в месте, где недавно обнаружили подземный город Уи. Это сложная разветвленная, как в сказке, система подземелий, чьи ходы-выходы иногда позволяют бродить, распрямившись во весь рост, иногда сужаются до страшны­х пещерных щелей. Когда я выбрался из-под земли наружу, то выяснилось, что мои неутомимые экспедиторы, снимающие для своих блогов всех и вся, запустили дрон­а, чем чуть не спровоцировали изрядный скандал. Дрон улетел куда-то в сторону домов высокопоставленных горожан и стал кружить чуть не над женскими купальнями. Впервые за всю поездку я наблюдал здесь столь раздраженных людей. Дрон, как назло, потерял управление и не хотел возвращаться. Мне уже стала мерещиться та процессия в кандалах в Ширазе, и тут аппарат с грехом пополам вернулся на базу, но, приземляясь, сделал круг над ветхим стариком, возникшим ниоткуда, словно из того самого подземелья. Старец не обратил на него никакого внимания: он медленно даже не шел, но тек по своей глинобитной улочк­е, а наш нелепый жужжащий гаджет завис над ним. И тут стало решительно непонятн­о, кто тут кого обогнал в развитии, смысле и красоте. Это было даже не столкновение цивилизаций, но некий проход по касательной, который в итоге обеспечил нам визуальный эффект, больше похожий на галлюцинацию. Но пустыня на то и пустыня, чтобы славиться миражами.


Источник

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показан. Обязательные для заполнения поля помечены *

*

*

code